В стране поверженных [1-я редакция] - Фёдор Иванович Панфёров

— Садитесь, господин Шрейдер. Вы ведь, кажется, еще и фон?

— Так точно, господин генерал, — еле слышно ответил Шрейдер и в упор посмотрел на Бломберга, стараясь по его лицу разгадать, что все эти военные сулят ему, всеобщему шефу.

— Та-ак, — заговорил генерал, уже не скрывая презрения. — Значит, племянник фельдмаршала? — и засмеялся звонким, заливающимся голоском. — Фельдмаршала! — подчеркнул он и посмотрел на своих подчиненных, которые тоже, еще не понимая, в чем дело, засмеялись, одни басками, другие дискантами, третьи хрипло. — Та-ак, — еще раз протянул Фогель, и смех в кабинете оборвался будто по команде «молчать», а генерал чуть спустя раздельно, строго проговорил: — О вашей деятельности, шеф фон Шрейдер, дошло до высшего командования, в частности — до фюрера, — с оттенком отчужденности, так, как если бы сказал «в частности — до дворника», произнес он последнее слово. — Адъютант! — неожиданно обратился он к офицеру и махнул перчаткой на шкаф из карельской березы.

Адъютант стремительно кинулся к шкафу, открыл, и перед взорами всех заблестели бутылки с бургонским.

— Ваша деятельность, шеф фон Шрейдер? — спросил генерал.

Шрейдер, найдя в толпе Фрица Бломберга, облил его гневом, думая:

«Ябедник! Сам пил и наябедничал! Ах, эти низы!»

— Ваша деятельность? — повторил Фогель.

Всем показалось, особенно Николаю Кораблеву, сидевшему за ширмой, что Шрейдер окончательно влип. Но тот какие-то секунды молчал и вдруг улыбнулся, вихляющей походкой подошел к шкафу, ногтями потренькал по бутылке и как ни в чем не бывало сказал:

— Гости. Господин генерал, у меня всегда бывают гости, и такие высокопоставленные, как ваша милость. Хотите? Настоящее бургонское, старинное.

В глазах генерала блеснули искорки ненависти, но он сдержался и, как бы не слыша объяснения Шрейдера, сквозь зубы процедил:

— Вино надо пить умеючи. Умеючи — это значит: когда у тебя все крепко. Здесь, — он махнул перчаткой на голову Шрейдера, — и кругом, — он сделал перчаткой круг. — А вы, фон Шрейдер, пили, когда у вас всюду некрепко… Вам бы надо в куклы играть, — и генерал посмотрел на своих подчиненных теми глазами, которые всегда не только просят, но и требуют похвалы.

И все, стараясь умилиться, как иногда умиляется собака, видя в руке хозяина кусочек мяса, начали его хвалить, наперебой выкрикивая:

— У нашего генерала блестящий ум!

— Ну! Фогели! Фогели всегда отличались блестящим умом!

— Острым языком!

— Находчивостью!

— Молниеносностью!

И Фогелю все это было приятно, несмотря на то, что он такое слышал уже не впервые. Но ведь потребность лести так же ненасытна как и жадность. Польщенный генерал еще сказал:

— В куколки поиграть не мешало бы и вашему дядюшке: он такой же железнодорожник, как я сапожник.

О-о-о! Тогда в кабинете грохнул хохот — басистый, визгливый, хриповатый, а герр Шрейдер превратился в сморщенный грибок. Генерал, довольный тем, что смог унизить племянника фон Шрейдера, ярого сторонника Гитлера, обратился к Бломбергу:

— Что вы на это скажете, господин подполковник?

Тот вытянулся и бухнул, показывая пальцем на Шрейдера:

— Смею доложить, господин генерал: он дурак.

— Грубо, господин Фриц Бломберг. Грубо. Впрочем, это еще говорят в вас невоспитанные низы. Кстати, подполковника вы получили за сколько лет военной службы?

— За четыре года. Я начал лейтенантом.

— Вот это и плохо: вам бы следовало еще походить денщиком.

Бломберг побледнел — теперь уже он сморщился, как грибок, — и пролепетал:

— Я утвержден фюрером, господин генерал.

— Утвержденный подполковник — это одно, а подполковник, который завоевал себе подполковника, — это другое, — уклончиво ответил генерал и, решительно повернувшись к свите, сказал, обращаясь к полковнику в форме гестапо: — Примите дела у этого утвержденного подполковника.

Бломберг выпрямился, поднял голову и дерзко кинул:

— Я могу не подчиниться: у меня есть свой генерал!

— Полковник Раушенбах ознакомит вас с приказом вашего генерала. — Фогель поднялся с кресла, тут же следом за ним поднялись все, звеня шпорами, пристукивая каблуками. — А у вас, шеф Шрейдер, есть кто на родине?

— Мама… и мамин папа…

— Напишите письма, что скоро увидеться не сможете. Выдумают же: шеф города! Выдумают же! — и так же помахивая перчаткой, генерал покинул кабинет.

«Крут. У этого из зубов куска не вырвешь!» — подумал Николай Кораблев, выходя из-за ширмы.

Шрейдер некоторое время стоял молча, будто камень, затем сорвался и забегал кругами, как это иногда делает щенок, гоняясь за собственным хвостом. Потом остановился, крикнул:

— Советчик! Карл! Выходите! А-а-а! Вы уже здесь? Видали? И слыхали?

— Да. Видал и слыхал, господин шеф.

— Как я его шугнул! Генерала! Знаем мы этих пруссаков! Я тебе не Бломберг, а фон Шрейдер!

«Ну, это уже совсем глупо»! — чуть было не вырвалось у Николая Кораблева, но сказал он другое:

— Вот теперь как раз может быть такое, — он повел пальцем вокруг горла, как бы делая петлю. — Фогель посоветовал вам заранее проститься с мамой и маминым папой. Понимаете?

Шрейдер несколько секунд молчал, затем шагнул к шкафу, налил стакан вина, глотнул, долго смотрел на своего «советчика».

— Что вы сказали?

— Я сказал: он вам посоветовал проститься с мамой и маминым папой, да кстати и с дядюшкой.

— Повесит?

— Возможно, расстреляет.

— Ну-у! Нет. Я этого не хочу. — Шрейдер допил вино, налил и протянул стакан Николаю Кораблеву: — Пейте.

— Вы же знаете, что мне нельзя: контужен.

— Ах, да. Вспомнил. Но скажите, почему мне не везет? Когда я был маленький, мне все говорили: «Какой умный мальчик!» Я любил давить котят. Знаете, вот так: поймать котенка, положить на него сначала один камень — лучше плиту, потом второй, третий — у котенка глаза выскакивают, как горошины. А? Интересно?

— Вам сейчас следует думать не о котятах, а о том, как бы у самого глаза не выскочили. Слышите? Понимаете?

— Но я не хочу.

— Мало ли что «не хочу». Генерал Фогель занес над вашей головой меч. Это надо понять. И действовать.

— Как? Легко сказать: действовать. Как?

— Фюрер нас учит: при достижении той или иной цели ни с чем не считаться. Мораль, нравственность, жалость — все это химера.

— Не понимаю вас. Впервые не понимаю, советчик.

— Я не уверен, что вы туги на ухо. Неужели не понятно? Вас Фогель намеревается стереть с лица земли, а вы добровольно подставляете шею. Когда Рем хотел уничтожить Гитлера, то фюрер послал к нему на квартиру своих молодчиков, и те вырезали всех Ремов в постели.

— Ага! Понимаю! Значит, надо вырезать генерала и его сторонников?

— Неплохая догадка. Но ведь вы не Гитлер: вас за это будут судить. Уж если делать, то надо так, как будто это совершил кто-то, а не вы.

— Хорошо.